Аэропорт Домодедово, со времён моего последнего трипа в Чечню, привел в чувство свою службу безопасности, которая задерживала пассажиров с перочинными ножиками и свободно пропускала в самолёт чеченских смертниц со всей шахидской справой (смотри РО № 4). Зато теперь посадка в самолёт напоминает очередь в газовую камеру в «электронном концлагере». Потерянные босые люди бродят среди рамок металлоискателей с тазиками в руках. В одном тазике — обувь и куртка, в другом — прочее барахлишко. Каждого пассажира обыскивают вручную, тщательно и грубо. Особо подозрительные персонажи кавказской национальности, проходят в отдельный кабинет. Там, присев десяток раз, они раздвигают ягодицы руками, демонстрируя сотрудникам аэропорта всю глубину своей добропорядочности. Никто не жалуется, все мужественно терпят небольшие издержки глобализации.
В Киргизию долететь можно было только криво — через Челябинск. Аэропорт в Оше, захваченный повстанцами, самолёты не принимал, аэропорт Манас в Бишкеке пока ещё держался на американских штыках. При пересадке в русском индустриальном городке нас часа два держали в накопителе, и странное свидание в прокуренном туалете предопределило ход событий и судьбу Киргизской революции.
Для начала я встретил в накопителе коллег-журналистов, которые, как грифы, почуявшие трупнинку, слетались в Бишкек со всех концов моей необъятной. Я предложил действовать сообща, единой грядкой. И обосновал свою мысль:
— Мы, ребята, не конкуренты. Вот нашей газете чего нужно? А нужен ей такой заголовок на обложке: «Сенсация! Лошадь-экстрасенс помогает киргизской оппозиции!» И фото лошади, тасующей передними копытами карты Таро…
Мысль я развить не успел, кто-то дотронулся до моего плеча. Молодой интеллигентный киргиз в очках, горячо зашептал мне на ухо:
— Вы журналисты? Я! Я! Я из киргизской оппозиции! (по-видимому он не расслышал всю фразу целиком, а воспринял только эти два магических слова — прим.авт.) Давайте переговорим в туалете! Здесь нельзя!
В туалете я узнал, что по всему Бишкеку идут облавы акаевской охранки на инакомыслящих. Но меня могут свести с правильными людьми. Свои телефоны я должен передать моему собеседнику-конспиратору на трапе самолёта, но не просто так, а во время рукопожатия.
Телефоны я передал, а туалетный конспиратор так и не перезвонил. Но история эта все-таки получила анекдотическое продолжение. В утро молодой революции я проснулся чуть свет, врубил телевизор. Пожилой бабай-революционер поздравил соотечественников с победой, и слёзно попросил вернуть украденную «лошадь-каскадера, которая тоже принимала участие в свержении Акаевского режима».
Акаев устраивал всех игроков на киргизской шахматной доске. В аэропорту Манас я полюбовался на американские военные транспортные самолёты и «Аваксы» — их было не меньше трех десятков! Где-то рядом хоронилась российская авиабаза Кант. Китайцы с наслаждением осваивали 90 тысяч квадратных километров Киргизии, переданные Акаевым для «спрямления границы», точь в точь, как были подарены русские острова на Амуре. Правда, Акаев тоже позабыл спросить мнения народа, но ещё считанные месяцы назад ему это казалось лишней и необязательной процедурой. Тупой народ, как всегда, своего счастья не понял. В январе китайцы достроили в Киргизии бумагоперерабатывающий завод. И перед запуском завезли туда сирот-китайцев в количестве 5 тысяч штук. Это так называемые «лишние» дети, жертвы китайской программы «одна семья — один ребёнок». Их подбрасывают к больницам и полицейским участкам, а государство делает с ними, что захочет. Пока, например, отправляет осваивать Киргизию или Сибирь. Но народ не проникся сиротством пришельцев и отреагировал своеобразно и неполиткорректно, совсем как в московском метро фашиствующие молодчики реагируют на засилье иноземцев. Была массовая драка, избитую сиротскую орду спешно эвакуировали обратно в Поднебесную. Но осадочек остался, а власть так ничего и не поняла. Стабильная жизнь текла своим чередом. Под руководством верной жены работали «семейные» конторы по откату с внешнеторговых сделок (по данным китайцев товарооборот с Киргизией 400 млн. долларов, по данным Киргизии 120 млн.). Сестра и сын Акаева успешно выбрались в новый парламент, а параллельно добывали и продавали киргизское золотишко. Совсем уж замшелые и дальние родственники тихо рулили монопольной сетью бензозаправок, сотовыми компаниями, таможенными терминалами и иссык-кульскими пансионатами. А больше в этой нищей республике кормиться было негде. Народ промышлял хлеб насущный, где мог и как мог. Например, в России, куда, пользуясь безвизовым режимом, уехало 1,5 миллиона киргизов. Ни Акаева, ни Путина это не волновало — Россия добрая и богатая, она прокормит любой паразитический режим, любого «младшего брата», классически косящего под дурачка.
Киргизия очень чётко поделена на кланы. Их всего два — Северный и Южный. Акаевское семейство считалось «северным», и, по мнению «южных», чересчур засиделось у власти. Волнения начались с юга, я там не был, врать не буду. Своими глазами удалось лишь посмотреть на видео кадры учебного фильма по теме «снаряжение и метание бутылок с зажигательной смесью». Метание удалось: горели прокуратуры, отделения милиции, районные и городские администрации. Акаевская власть на юге сдалась почти без боя. Победители погрузились в автобусы и поехали в столицу. Большинству местных, «северных» жителей, «семья» тоже была поперёк горла, поэтому нелюбимых оппонентов в город пустили. А дальше начались чудеса. Настолько волшебные, что даже Госдеп США, ожидавший и готовивший революцию к ноябрьским праздникам, впал в лёгкий ступор. Про ВВП, заявившего, что «революция в Киргизии для нас была неожиданностью» и говорить нечего. У него и так, куда не ткни, все сплошная неожиданность и, как правило, «детская».
Основная колонна оппозиции формировалась на дальней окраине Бишкека, на так называемом «кругу», кольце пригородных автобусов. К блочной девятиэтажке подогнали грузовичок со звукоусиливающей аппаратурой, подключили усилок к домашней розетке. Вокруг машины и кучковался народ. Русские, киргизы, какие-то преклонных лет бабушки, женщины с детьми. Один из лидеров, Алмаз Атамбаев, произнёс с грузовичка пламенную речь на русском языке:
— Про нас говорят, что мы быдло! Вчера кто-то из демонстрантов разгромил ларёк с водкой и опозорил оппозицию! Это были акаевские провокаторы. Бейте таких везде, где увидите. Хочешь выпить? Мне скажи! Я сам тебе водки куплю! (хохот, аплодисменты).
Прямо над толпой тёплый весенний ветер раскачивал гигантский плакат-биллборд с социальной рекламой: на клетчатой бумажке детским подчерком по-русски и по-киргизски было написано: «Папа! Не пей!».
Оппозиционер продолжал вещать:
— Мы выйдем на площадь, и будем стоять там до тех пор, пока продажная и проворовавшаяся власть не уйдет сама.
Толпа организованно выстроилась в колонну по пять человек, и не спеша двинулась к центру столицы. Идти им было не меньше пяти километров. Мы на машине обогнали демонстрантов, ехали медленно, метрах в ста от колонны. По улицам грохотали железные витрины, таксисты снимались со своих насиженных мест и уезжали от греха подальше. С нами поравнялась машина с милицией. Я высунулся в окно и поинтересовался:
— Как думаете, без жертв обойдется?
Усатый мент радостно подтвердил:
— Без жертв! Во дворец автоматов не завезли! Гы!
На площади шёл вялый митинг, что-то бормотал хрипатый мегафон у подножия «Памятнику Свободе». Памятник этот по киргизским меркам — полное кощунство. Бронзовая женщина на вершине гранитной стелы держит в руках кольцо с неким солярным рисунком. Это и навершие, и одновременно дымоход киргизской юрты. По киргизским обычаям, женщины могут ставить юрту, но к этому сакральному знаку разрешено прикасаться только мужчине. Обычай исконный, сравнимый по строгости только с запретом на доступ женщин в алтарь православного храма. Вот у этого странного памятника я и повстречал маленького и гордого бабая из движения «Достоинство», который приплясывал от нетерпения на гранитном цоколе. Но вел себя бабай совсем не достойно. Я представился, назвал свою газету и задал оппозиционеру какой-то идиотский стандартный вопрос. В ответ бабай завизжал, как будто ему в задницу стали вворачивать гранёный карандаш:
— Ваша газета провокаторы! Вы работаете на Акаева!
Он визжал и поглядывал поверх моей головы. Я тоже глянул куда-то вбок, и с удивлением обнаружил, что сзади меня уже сформировалось полукольцо из каких-то диковатых на вид «сынов степей». У каждого в руке была увесиситая палка, а на лицах отражалась глубокая работа мысли. Оппозиционер заверещал ещё громче, и я понял, что сейчас стану первой жертвой киргизской революции. Спасло меня только то, что товарищи с палками плохо знали русский язык. Я, не прощаясь, развернулся и, потолкавшись, вырвался на оперативный простор, проклиная своего коллегу, который недели три назад передал из Бишкека пару гаденьких «антинародных» креативов. Гнаться за мной не стали, над площадью разнеслось: «Ошские идут!» и толпа стала спрессовываться в тьму прямо на моих глазах.
Диковатых южан в цивилизованном Бишкеке называют «мырками», вот они то и стали ударной силой революции. Туповатые и необразованные любители героина (при советской власти Киргизия стала настоящей морфийной житницей для всего СССР, в медицинских целях, разумеется — прим. авт.) вышли на площадь тысячной колонной. В первых рядах — подростки с мучнисто-синими лицами. Такое бывает, когда долго употребляешь опиаты. Кто не хотел колоться, подходил к двум «Газелям», запаркованным на бульваре у площади. В них и конному, и пешему без лишних разговоров наливали стакан напитка под названием «качели» — смесь героина с дрянной водкой.
Я сделал фото удивительной наркоманской зондеркоманды, и в следующие десять минут был занят только тем, как сберечь собственную голову. Охрана Дома правительства дала первый каменный залп по наступающей «ош-крю». Перед решётками «акаевского дворца» (так называют в народе Дом правительства — прим. авт.) тусовалось человек двести хлопцев из Бишкекского института физкультуры. Специально для них заботливые власти подогнали три грузовика со щебёнкой. Не знаю уж, что пообещали физкультурникам акаевские чиновники, но киргизские «наши» продержались недолго. Все камни, которые они успели кинуть в народ, даже не успев толком приземлиться, тут же полетели обратно, причём вместе с пивными бутылками и свежеотломанной облицовочной плиткой. Коллега из «Известий» рухнул с пробитой головой, его утащили в сторону пожилые аксакалы. Я удачно закрылся своим рюкзаком и занял удобную позицию на каких-то полуразобранных железных конструкциях. Толпа отхлынула обратно, «наши» в спорткостюмах слились за ограду Дворца и на сцену вышла «черепаха» из ОМОНа. Волна народного гнева разбивалась об омоновские щиты раза три. В Дворцовом парке затрещала и заткнулась «сучка» — оппозиционеры пытались зайти с фланга, но их отогнали выстрелами. Тех, кто успел прорваться к самой ограде, нещадно месили резиновыми палками. Уже после штурма я подобрал на месте побоища любопытный сувенир — стандартный ментовский «демократизатор» весь в липкой кровище и сломанный в трёх местах!
У неканонического памятника Свободе опять начался митинг, но тут на площадь пришла «моя» колонна с окраины. За час марша все дети, старики и женщины отсеялись сами по себе, и теперь пополнение представляло собой достаточно однородную толпу, состоящую из крепких бишкекских мужчин. Русских среди них было процентов 5.
Толпа ещё раз прыгнула на ОМОН, но «космонавты» опять отбили атаку и, оттеснив штурмующих от Дворца метров на сто, встали как вкопанные. Не знаю уж, кто дал команду омоновцам отойти на исходные позиции. Это было воспринято как поражение. Толпа буквально размазала ментов об решётку. Старики-киргизы бросались на лежащих омоновцев и закрывали их своими телами. Не помогло, кого-то все-таки забили насмерть, а тех, кто не успел убежать за ограду дворца, ловили и добивали в парке.
…Ворота сломались с хрустом, стальные петли были вырваны с мясом. Генерал-афганец Абдыгул Чотбаев, без преувеличения считающийся народным героем Киргизии, пытался как-то задержать озверевшую толпу. Генерал крикнул: «Братья!», но договорить не успел — покатился по земле от страшного удара дубиной в висок. В воздухе замелькали палки. Больше переговорщиков не нашлось. Рота солдат и чиновники укрылись во дворце. К ореховым дверям толпа подходила осторожно, почти в полном молчании. Громада дворца давила и нависала. Я вертел башкой и все прикидывал: куда бежать, если начнётся стрельба из окон? Выходило, что бежать-то и некуда. Все столпились у парадных дверей, на мраморной лестнице. Кто-то подёргал за ручку — оказалось, что открыто! Дикий вопль подхватила вся площадь. Режим Акаева пал. Четыре сотни искалеченных киргизов — очень «бюджетная» плата за свержение классической восточной деспотии.
В финале штурма было мероприятие, которое я видел потом десятки раз в самых сладких снах, посвящённых будущему России. Чиновников, отловленных в закоулках дворца, прогоняли сквозь строй революционеров с палками. Кто бил, кто плевал, кто просто бросал в них камни. В конце «дороги смерти» бюрократов ждала карета «скорой помощи» и весьма злые врачи. Какой-то некогда холеный толстяк с переломанной рукой резаным поросёнком визжал в руках «садистов в белых халатах». Врач, по виду и говору русский, грубо, но ловко накладывал «жертве революции» лубок на руку. Накладывал и приговаривал:
— Я в месяц 900 сомов (750 рублей) получаю и молчу в тряпочку уже 15 лет. И занимаюсь тобой, падла, потому что клятву Гиппократа давал. Нет у меня новокаина уже три месяца. Где новокаин? В п…е, поэтому терпи. Сам виноват, ворюга.
Десять тысяч революционеров, прибывших с гор из бедных кишлаков, неосознанно стали претворять в жизнь идеи Троцкого о перманентной революции. В Бишкеке дикие «мырки» испытали культурный шок от обилия зеркальных витрин и магазинов. Понять их можно: в южных сельпо, например, давно уже существует натуральный обмен. Коробок гашиша — бидон подсолнечного масла. Пять коробков — баран, пятьдесят — телевизор с видиком, двести — машина. И тут, у ног твоих — зажравшаяся столица! А денег нет, не было, и, скорее всего, не будет.
Вечерком мы вышли прогуляться по Бишкеку. Судя по трём избитым съёмочным группам, прогулка эта могла закончиться очень плачевно. Нам повезло, с нами был коллега с перевязанной головой. Толпы отморозков с палками, узнав, что Миша «герой революции, проливший кровь за киргизский народ», угощали нас водкой. Мы насчитали человек 30, которые, по их же словам, вынесли Мишу из-под обстрела камнями. Просто анекдот про Ленина и бревно…
Милиции на улицах не было. Все, кто выходил из дома в форме, сразу же получали по голове от революционно настроенных граждан — уж больно много к правоохранительным органам претензий накопилось. Соответственно, как стемнело, в городе начались грабежи магазинов торговой сети «Народная», принадлежавшей акаевскому клану. С собственности сатрапов и узурпаторов народ плавно перешёл на рынки, торговые центры и обычные ларьки. Технически все было просто — камень в витрину, и понеслось. А на моих глазах, например, витрины били дорогущими картриджами от цветных принтеров — троцкистам да лимоновцам понравилось бы такое обращение с «буржуазной» оргтехникой. По улицам бежали девки с десятками рулонов туалетной бумаги. На лицах — счастье. Кто нёс монитор, а кто просто одну клавиатуру. Пожилой бабай двумя ремнями привязал к спине холодильник и пошёл домой. Поднять его целиком он не смог, и низ холодильника скрёб по асфальту, высекая искры. В глазах у человека читалась неземная решимость — умру, но донесу.
Грабить магазины в месте с мырками и несознательными горожанами не хотелось, и мы решили вернуться в гостиницу. У порога нас ждал уникальный номер: один отмороженный человек с ПСМ разгоняет толпу в полсотни человек.
Гостиница наша оказалась в нездоровом месте — до акаевского дворца идти минут семь. Мы оказались в эпицентре мародерства, поэтому и не упустили ничего интересного. Справа от входа в четырёхэтажный отель «Кыргызалтын» был обменник. Стекла в нем разбили с ходу, но гибкие решётки на окнах и дверях никак не хотели выламываться, а гнулись, скрипели, но держались. В самый кульминационный момент, когда в решётку стали колотить скамейкой-тараном, возле обменника с визгом затромозила белая гражданская «шестёрка». Из неё выскочил русский парень в джинсах и «натовском» свитере, достал ПСМ, и, как в кино про копов, положил вытянутые руки с пистолетом на крышу машины. Стрелял он без интервалов, чуть ли не очередью, поверх голов мародёров. С дома на толпу посыпалась штукатурка и осколки витрины. Оставив последний, девятый, патрон в стволе, парень мгновенно перезарядился и вторую обойму уже выпустил над головами разбегавшихся революционеров. Улица Манаса вымерла метров на двести и в одну, и в другую сторону. Остались лишь четыре оторопевших журналиста на крыльце гостиницы. Неизвестный защитник обменника перезарядился ещё раз, сунул пистолет за пояс, и начал собирать стреляные гильзы. Фотограф достал из своего жилета-разгрузки фонарик и стал ему помогать. Выяснилось, что лихого стрелка зовут Колей, он из местной вневедомственной охраны и приехал на сработавшую сигнализацию. Сам он русский коренной киргиз, из гребёнских казаков, а гильзы ему нужны для отчётности по службе. В городе бардак и безвластие. Почти все коллеги местного происхождения «легли на дно», и он с тремя русскими товарищами поддерживает порядок в городе в «рамках должностных обязанностей». Наши газеты (а мы представляли два старейших большевистско-коммунистических издательских бренда) его семья выписывала до 91-го года, потом на это уже не было денег. Тут у Коли в машине заработала рация, и он, плюнув на две ненайденные гильзы, умчался в свой отдел за подкреплением… Мы пообещали, что, если найдем гильзы, оставим их у администратора гостиницы.
Гостиница оборонилась от мародёров плакатом «Мы с народом!» и задёрнутыми шторами. Меня это не удовлетворило, и я лично провел рекогносцировку, после чего мы переехали в один номер на третьем этаже. Только из этого номера можно было перебраться на крышу пристройки, а уже с неё — в глухой внутренний дворик соседнего дома. К дверям подтащили трюмо, два стула, тумбочку и тяжеленный масляный обогреватель. Аппаратуру сложили по сумкам, а из трёх простынь я связал замечательный спасательный канат. Узлы вязал вдумчиво, намочив концы. На следующий день развязать простыни руками не удалось, и с помощью ножа мы нанесли гостинице материальный ущерб…
После всех этих приготовлений я облегчённо заснул мертвецким сном. И больше не слышал ничего, хотя на улице было интересно. Утром ребята рассказывали, что за ночь нашу улицу разгромили целиком, а под утро мимо гостиницы проехала ментовская машина с матюгальником. Металлический голос вещал: «Я комендант города! Сохраняйте спокойствие!». После чего агитмобиль закидали камнями, и он, уже без стёкол, уехал восвояси.
С утра пораньше народ чуть было не штурманул здание старого парламента, в котором теперь занимался политикой парламент новый, революционный. Оказалось, лидера южных орков, Бакиева, нельзя сделать и.о. президента, он и так уже спикер. Сразу после этой новости в здание полетели палки и камни, и тысячи четыре мырков начали крушить все двери сразу. Ход оказался грамотным, стоит его запомнить на будущее. Политиканы спорить с толпой не стали, и через пару минут пустых формальностей Бакиев, уже и.о. президента, вышел поговорить с народом. Говорил он по-киргизски, так как эта национальная революция местных русских не касалась вообще.
Зато она заинтересовала московского журналиста, депутата Госдумы и члена думского комитета по безопасности Хинштейна. Кто не в курсе, больше недели «мастер по сливу компромата» был единственным более или менее официальным лицом, прибывшим в Киргизию после революции. Вот такое теперь у россиянской дипломатии лицо. Свиноподобное слегка… Тем более, у Путина в сопредельных странах произошла очередная «неожиданность» (даже не верится, что это случайность), а российский дипкорпус по обыкновению молчал, как мочи в рот набрал: ждал, пока не выскажутся американцы с европейцами.
У Хини, так ласково зовут этого персонажа, каждый шаг — доллар, и в Киргизию он приехал делать большой пиар. Павловский с Гельманом ныне на просторах СНГ славой пиарщиков не пользуются, поэтому сгодился и Хинштейн.
А борьба назревала нешуточная. Плюс, по словам Александра Евсеевича, ему была поставлена задача координировать действия с российской элитой, которая будет заставлять Акаева отречься от власти…
К третьему дню свободы расклад получался такой: с одной стороны южанин Бакиев — старый функционер и политикан, с другой — старый «силовик» и политзаключенный, страдалец, освобождённый в первый революционный вечер, — северянин Феликс Кулов. На периферии маячила проамериканская Роза Отымбаева, посол Киргизии в революционной Грузии. А где-то вдалеке делал пассы руками народный любимец, всемирно известный нарколог-гипнотизер доктор Назаралиев.
Если судить субъективно, по личному общению (а я встречался со всеми вышеперечисленными фигурами), мне понравились доктор и политзаключенный. Нынешний Бакиев напоминал Акаева, только с волосами на голове, а Роза Отымбаева уж больно по повадкам напоминала старую правозащитницу црушного разлива.
Короче, Феликса Кулова можно было уже уважать только за то, что Хинштейн назвал его «американской марионеткой». Такой вот логический выверт. При дележе портфелей политзаключенному достался неблагодарный пост «координатора силовых структур» и полностью разграбленный город с многотысячной бандой мародёров на улицах. Несмотря на то, что деморализованные «структуры» сидели по домам и не высовывались, Кулов портфель взял, и уже через час начал записывать людей в народные дружины. Второй ночью я чуть не получил в лоб из автомата, когда пытался с гостиничного балкона снять со вспышкой расправу над бандой мародёров. Вместо одинокого рейнджера Коли, порядок на нашей улице теперь наводила мобильная группа на десяти ментовских джипах и с двумя «Газелями» для задержанных. Для острастки менты палили из автоматов даже не вверх, а так, по горизонту, не жалея уличных фонарей.
Кстати, во вторую ночь ситуация усугубилась — грабить было нечего, на всех уцелевших магазинах было написано: «ничего нет, товар вывезен». После неудачного штурма ЦУМа (его отстояли дружинники и милиция) толпа пошла по улице Советской в коттеджный посёлок, в котором жили акаевские чиновники. Мы примчались туда на такси, обогнав мародёров. Света не было. Кто-то, заранее готовивший это мероприятие, забросил на провода уличного освещения растянутую дверную пружину, и свет погас. Везде. По тёмным улицам бежали женщины с колясками. У здоровенного красно-кирпичного коттеджа стоял мужик в камуфляже и с двустволкой за спиной. Для полноты картины ему не хватало только белой повязки на лбу, как у камикадзе. Какой-то представительный дядя с пачкой денег в руках стал просто кидаться на нашу машину и требовать, чтобы его увезли отсюда. Бессмысленно выпучив глаза, он кричал:
— Сюда идёт толпа! Сюда идёт толпа!
Мы объяснили нервному гражданину, что нам, наоборот, эта толпа и нужна, и он убежал во мрак.
Человек триста мародёров остановили перед самим посёлком, на каком-то перекрёстке. Мы стояли метрах в тридцати, и когда милиция открыла огонь на поражение, вся эта кодла бросилась врассыпную по боковым улицам. Особо любопытный старенький «фольксваген» закидали камнями и перевернули вместе с пассажирами, а мы успели стартовать и отделались лёгкими повреждениями крыла и крышки капота. Больше в эту и последующую ночи происшествий не было. По слухам, ещё утром Кулов предупредил лидеров оппозиции, что будет валить мырков-мародёров, и обещание своё исполнил. По неофициальным данным, 18-ти трупов с огнестрелом хватило, чтобы прекратились грабежи и беспорядки.
За это жители Бишкека были готовы поставить Кулову памятник. А на Бакаева, который привел всех этих обормотов в город, они, наоборот, напрягались. Привожу цитаты из уличных бесед:
— У Акаева было четверо родственников, у Бакиева одних братьев девять штук. Не прокормим.
— Бакиев с юга, там людишки тупые, жадные, друг друга тянут. Ну да, на севере так же, только мы интеллигентные…
— У нас попробуешь привести невесту с юга, мать скажет: подумай, сынок, а лучше откажись.
— Южане не правили страной, и править не будут. Все поднимемся!»
В ответ, по совету Хинштейна, бакиевские люди «заминировали» зал, в котором должна была состояться его первая пресс-конференция. Бомбу, конечно, не нашли, да и вряд ли её искали, зато все журналисты сообщили в свои газеты и информагенства о «готовящемся покушении на и.о. президента». А телевизионщики даже что-то сняли на эту тему. Простенько и со вкусом, и, главное, с полным охватом всего информационного поля с помощью такой «жареной» новости. Чувствовалась московская школа ловкого пиара. В общем, в чистом киргизском воздухе повисло ожидание новой революции, которая исправит ошибки революции старой и окончательно расколет страну на две части.
Их в Киргизии полмиллиона, и, слава Богу, что не было в Киргизской революции никакого религиозного фактора. Пока не было. Были, конечно, на площади какие-то люди с ковриками. Но на них дивились так же, как и на буддиста с барабаном и в шафрановых одеяниях, который бродил по Бишкеку и что-то напевал и выстукивал. Похоже, что зелёное знамя и коврики здесь приберегают напоследок, к летнему обострению. Скотскую картину будущего нетрудно представить. Как в Оше, в начале 90-х, прирежут десяток русских, и остальные, как водится, побегут сами, бросая вещи и квартиры. МИД прожует сопли до последнего соотечественника. Потом Россия пошлет в новое исламское государство гуманитарную помощь и простит ему все долги. Это я не сам придумал, это мне токарь-карусельщик шестого разряда Василий Николаевич изложил свою футурологическую концепцию.
Токарь задумчиво ковырял груду мусора, который выкинули через разбитые витрины из магазина с геополитическим названием «Евроазия». Увидев, что я фотографирую, подошёл ко мне сам. Новости из России слушал жадно. Потом поинтересовался: чего там Родина думает про забытых соотечественников? Я его огорчил крепко, рассказал про русскую семью Пищаевых, беженцев из Узбекистана (смотри РО № 4). Потребовалось личное (!) обещание директора Федеральной миграционной службы, чтобы делом этой семьи занялись чиновники. Прошло полгода, вот-вот им должны дать вид на жительство, и только потом начнётся оформление гражданства «по ускоренной процедуре». Это ещё полгода. Что ни говори, проще, конечно, среднеазиатов в Россию завезти… Дядя Вася рассказал мне в ответ свою историю:
— Дочка у меня под Тулу переехала. Она у меня агроном. У всех есть земля под огороды, а ей не дали. В Киргизии, говорят, твоя земля!
Дядя Вася сморкается, на самом деле пытается скрыть слезы.
— Сын у меня в Новосибирск намылился. Он у меня бурильщик, инженер. Воду добывает. Я говорю: езжай, тебя там прямо на платформе отловят, как террориста.
— Ну и как?
— Никак, вернулся. Глухо с гражданством. Говорят: в 93-м кому давали гражданство, все получили, а вы киргизами хотели быть, ну и будьте на здоровье. Вот не думали тогда, что Родина-мать такой мачехой окажется. Мы тут, не поверишь, евреям белой завистью завидуем. Даже у них Родина нашлась, одни русские без родной земли оказались.
— Здесь-то как, не обижают?
— Не! Ты что, с уважением относятся. Меня на каждый той (праздник — прим. авт.) зовут. В гараже у меня станочек, всей округе точу втулки, болты, оси. Но вот скажу тебе так — пропиши в газете обязательно — мы тут чужие. Терпят нас, пока мы ничего не требуем. Рты откроем, погонят нас отсюда. И революция эта не наша, и нас никак не касается.
Ссылки:
[1] http://rus-obraz.net/magazine/6
[2] http://rus-obraz.net/magazine/sections/hot-spot