«Мухаммед не может быть твоим соседом в деревне»

Александр Латца вырос в одной из бывших французских африканских колоний и впервые попав во Францию в возрасте около 20 лет, он понял, что это не его страна, не та старая добрая Франция из книг. Сейчас ему чуть больше тридцами и он уже год живет в России — последней белой европейской стране по его мнению. К нам Александр присоединился около полугода назад.

Илья Горячев: Александр, в России для многих правых пример Жан Мари Ле Пена и «Национального Фронта» является показательным — это самое мощное правое движение в Европе. Как сегодня обстоят дела у «Национального Фронта»?

Александр Латса: Сейчас, после плохих результатов Национального Фронта на президентских выборах, люди стали уходить из Национального Фронта и создавать свои движения. Я думаю, что таких маленьких движений, которые не будут иметь какого-либо веса в политической картине Франции, будет много.

И. Г.: То есть, некие аналоги немецких камераденшафт, НС блэк блока в Чехии? Есть ли блэк блок во Франции?

А. Л.: Во Франции нет блэк блока в таком виде, как они существуют в Чехии и России — ориентированными в сторону национализма. Во Франции это левые, которые защищают мондиализм, выступают за мир без границ. А такого, как Вы имеете в виду, у нас нет.

И. Г.: У нас часто пишут о правых настроениях во французской армии, особенно в Иностранном Легионе. Насколько это соответствует действительности? Можно ли считать, что Легион — это некий резерв на случай мусульманского восстания во Франции?

А. Л.: Во время конфликта с Сербией мы увидели, что во французской армии есть люди, которые правильно мыслят, у которых есть осознание настоящей Европы, понимание ценностей, которые принадлежат именно нам. Что же касается Иностранного Легиона — там собраны люди, которые хотят защищать Францию, её ценности. Это мозаика из разных культур, разных этносов, людей с разными корнями и разными религиозными воззрениями. Люди, которые там для того, чтобы защищать Францию. Но не исключено, что среди них есть люди, которые могут пойти на защиту наших интересов.

И. Г.: Франция — это первый регион Европы, который пал перед натиском либерализма. И если вся остальная Европа попала под это влияние лишь с началом 20 века, то во Франции либеральная оккупация с небольшими всплесками национализма началась в конце 18 века. Насколько французский этнос сохранил свою самобытность, свою уникальность? Как эти 200 лет либеральной оккупации сказались на французском этносе? 

А. Л.: Я считаю, что во Франции нет собственного характера, т. е. Франция больше не существует как национальное государство. А существует как просто территория, на которой живут разные люди, которая управляется людьми из Брюсселя, которым в свою очередь, платят из Пентагона. У Франции больше нет собственного образа, никакого мнения, ничто её не связывает с исторической Францией. Произошел серьезный разрыв между тем, что было, и что есть сейчас.

И. Г.: Если брать период Второй мировой войны, то Сербию, Россию и Францию объединяет тот факт, что война в наших странах была неоднозначной. В Англии все понятно: все англичане сражались на стороне Англии, с Германией тоже все ясно. Однако в Сербии была внутренняя, гражданская, война. В России, пусть и в меньшей степени, но тоже. Во Франции Петен пользовался большой поддержкой населения. Полковник де Голль, объявляя свободу Франции, пользовался поддержкой в колониях, но в самой Франции — не очень большой, и то эта поддержка была со стороны идеологически далеких от него «маки».

Можно ли сказать, что точка невозврата была пройдена во Франции в период Второй мировой, взять пример церкви? Сейчас во Франции ещё больше чем в России стоит проблема религии. Французы не ходят в церковь, французы перестали быть католиками. Если русские в массе своей все же Православные, хотя бы формально, то французы в массе своей уже не считают себя католиками даже формально.

А. Л.: Период после Первой мировой войны для меня — это 30 лет европейской гражданской войны. Петен взял на себя управление страной, которая проиграла, которая уже была полностью разбита морально. Де Голль просто бежал из Франции. История показала, что де Голля выдвинули как победителя. Сегодня можно сказать, что какие-то принципы де Голля, его взгляды ещё можно применять сегодня. Если посмотреть на взгляды Петена, это уже не относится к реальности и не может применяться. Во Франции сейчас, после 30 лет интенсивного развития, общество ориентировано на потребление, потребление и ещё раз потребление. Вся жизнь французов заключается в кредитах на удовлетворение материальных потребностей, никакой духовности в них больше нет. Они говорят, что они католики, потому что так принято культурно. В ближайшие годы Франция станет мусульманской страной. Правительство будет иметь какие-то католические корни, но общая масса страны будет в основном мусульманская. Это будет быстрее, чем мы думаем, лет через 25–30 лет.

И. Г.: В этой связи можешь рассказать о современной ситуации во Франции с мусульманами, арабами, со всеми не французскими элементами во Франции?

А. Л.: Сегодня о ситуации во Франции в России почти не знают, об этом здесь не говорят. Во Франции есть четкое разделение на центр города и пригороды. Сейчас я пишу статью о девушке с мусульманскими корнями, живущей в одном из пригородов. Она рассказывает о повседневной жизни в этих кварталах. Это вещи, которые совершенно нереальны для нас. Это просто страшно. Сейчас есть большая разница между коренными французами и приезжими первой волны, которые только приехали во Францию. Коренные французы — это бараны, которые стали таковыми после долгого приятия либерализма. А у новых поселенцев очень сильна религиозная культура. Сейчас, в связи с экономическим кризисом, разрыв между ними будет все больше и больше. Одни будут что-то делать, продолжать в своем баранстве, вторые будут продолжать свою религиозную работу, завоевывать французское население. Все, что происходило в 2005 году во Франции, может скоро произойти вновь.

И. Г.: Если мы говорим о жизни в пригородах, понятно, что это первобытная жизнь. Мы можем наблюдать её в Калифорнии, где появляются мегабанды, банды 5 поколения, в которых до ста тысяч человек. Наверное, то же происходит во французских пригородах. Каковы взаимоотношения между арабами и неграми? И существуют ли белые банды?

А. Л.: Всю эту смесь в пригородах, всю эту безработную молодежь, живущую на наркотиках, зарабатывающая на жизнь более или менее легальными или же нелегальными промыслами, объединяет одно. Это ненависть к коренному белому французу. Сейчас произошел раскол между еврейскими и арабскими группами, после чего начались войны из-за религиозных разногласий, и весь это процесс перешел во французские кварталы. Получилось, что арабы полностью отделились от черных. С одной стороны, арабы занимались защитой своих религиозных взглядов, защитой своих религиозных территорий. Получилось, что появились 3 категории банд: произраильские еврейские банды, мусульманско-арабские банды и черные африканские банды, которые забрали от предыдущей структуры самые аморальные вещи — все, что относится к наркотикам, к нелегальной сфере. Первые две группы стали более идеологизированы. С другой стороны, французского белого населения недостаточно. Единственное противодействие оказывают национальные движения, которые защищают сами себя, но банд нет. Есть ещё околофутбольные группировки, но все равно в плане количества это совершенно другие вещи. А негритянские и арабские группировки сейчас очень зависят от американской культуры, рэпа и прочего, в них идет идеализация насильника, убийцы, разбойника…

И. Г.: Можно сказать, что цветные копируют модель поведения, берут её из передач MTV?

А. Л.: Да, и это дает совершенно разрушительный эффект. Если раньше нелегальная деятельность была направлена на то, чтобы содержать семьи, будь то во Франции или арабских странах, то сегодня она ведется для того, чтобы купить себе кабриолет, одежду и так далее. Проблема в том, что сейчас большая часть из них имеет французское гражданство, и выгнать их из Франции невозможно. У Франции в данный момент нет никакой программы по интеграции этих граждан. Они не хотят интегрироваться, а Франция не может найти к ним подхода.

И. Г.: Было бы гораздо хуже, если бы они начали ассимилироваться. Потому что французское общество это бы приняло, и вместо белой и черной мусульманских общин появился бы микс. Аналог Нью-Йорка.

А. Л.: Я согласен с этим. Мы не хотим ситуации, когда с виду все хорошо и благополучно, и все мы, такие разноцветные, любим друг друга. Но в случае малейшего несогласия, каких-либо проблем все начинают бить друг друга по морде.

И. Г.: Как во Франции обстоит дело с легальным оружием и законом о самообороне? Имеет ли право белый француз пойти купить пистолет, к примеру, травматический? Имеет ли он право его применить, когда на него нападают арабы? Если он его применит, будет ли он виноват? Как действует закон о самообороне?

А. Л.: Сейчас во Франции очень сложно купить оружие, даже для самообороны. Это очень регламентированная сфера. Для того чтобы купить оружие, надо либо состоять в стрелковом клубе, либо в организации, через которую можно получить разрешение на оружие, которое проходит через мэрию, полицию и другие структуры. Это в принципе нереально для людей, которые принадлежат к каким-то известным движениям, о которых знает полиция. Для них покупка оружия совершенно нереальна. Во Франции очень большой трафик оружия из бывшей Югославии. Много оружия поступило от мусульман-босняков через французских мусульман. С использованием этого оружия было совершено много грабежей. Как и во всей Европе, во Франции нельзя применять оружие для самозащиты, нельзя носить с собой оружие в собранном виде. Даже просто хранить его дома нужно разобранным.

И. Г.: Т. е. оружия для самообороны во Франции нет?

А. Л.: Нет. Во Франции оружие классифицировано по разным категориям. И человек не имеет права применить, скажем, огнестрельное оружие, даже если он успел его собрать, если на него нападают с ножом. Человек вправе использовать оружие только той же категории, что и у нападающего, либо ниже. В противном случае, это незаконно.

И. Г.: В России сейчас рассматривается много дел о самообороне. Иммигранты нападают на человека, а человек с помощью травматического пистолета или ножа оказывает им сопротивление. Какова ситуация во Франции? Понятно, что арабы нападают регулярно. Есть ли подобные дела?

А. Л.: Во Франции если араб нападает на коренного француза или француженку, это называется проблемой интеграции. Если же наоборот, француз нападает на араба, то это называется проявлением расизма. Во Франции сейчас множество антирасистских, антидискриминационных организаций, имеющих большую силу, которые занимаются только тем, что отслеживают проявления дискриминации в обществе. У них очень большие бюджеты, потому что они финансируются партиями, государством. Вдобавок, им поступают деньги из Брюсселя. В этом плане, обычный белый француз, который не активен политически, намного более дискриминирован, подвергается значительно большей опасности. Если возникают какие-то проблемы, то сразу смотрят на коренного француза. Он всегда во всем виноват. 

И. Г.: В России недавно закончилось рассмотрение показательного дела. В Ростове-на-Дону 2 года назад армяне изнасиловали девочку. Её отец, казак [2], хранил дома карабин «Сайга». Он взял карабин, и попросил одного из армян, который работал таксистом, отвезти его в другой город. Тот позвал второго соплеменника, чтобы было не скучно ехать. Отец девочки сел на заднее сиденье и застрелил обоих. Его осудили всего на 2 года. 

А. Л.: Я думаю, что это очень мягкий приговор. Во Франции, если человек совершает акт насилия в отношении представителя иной этнической общности, это ужесточает ответственность, увеличивает срок заключения вдвое. В данном случае, во Франции он был бы осужден минимум на 15 лет.

И. Г.: У Франции есть бывшие колонии, в них есть французские диаспоры. Ты сам рассказывал, что ты родился в Африке. Как много французов живет в колониях? Чем они отличаются от коренных французов? Есть ли у французских националистов связи с квебекскими националистами? 

А. Л.: У Франции было много колоний в самых плохих местах. К примеру, у Англии была Индия, Австралия, Канада, неплохие страны в Африке. Франции же достался Магреб, западная часть Африки. Это очень бедный, неблагополучный регион сам по себе. В бывших французских колониях в Африке французы живут достаточно долго и уезжают в результате конфликтов. В основном, французы живут в этих странах потому, что там говорят по-французски. Они все равно живут на колониальный манер. Допустим, в Магребе деколонизация происходила очень напряженно. Была война, и сейчас идет в основном «месть». Дело доходит даже до их претензий на колонизацию Франции, до заявлений в духе «они нас колонизировали, а теперь мы их колонизируем». С другой стороны, в 2005 году Путин сказал очень правильную вещь: «Через 25 лет Франция станет колонией своих же бывших колоний». На мой взгляд, это очень верно.

И. Г.: Можно ли сказать, что потомки французов в Африке, так называемые «пье нуар», «черноногие», имеют более развитое расовое сознание, чем во Франции?

А. Л.: Они мечтают повернуть время вспять и жить точно так же, как они жили там. У нас отличается восприятие Франции и Европы. Для них это Средиземноморье и Алжир, для меня это Франция и континентальная часть Европы от Франции до Владивостока. Многие из «черноногих» сейчас приближены к Национальному Фронту, их очень много в правых движениях и мало в левых.

Квебекцы, которые приезжают во Францию, видят, что они ближе к тем же голландцам, чем французы, живущие по соседству. Канада, Австралия — это страны хоть и с европейскими корнями, но не европейские сами по себе, а скорее англо-саксонские страны, в которых говорят по-французски. Квебек — это такой же англо-саксонский регион, в котором говорят по-французски.

И. Г.: Есть ли у французских националистов связи с квебекскими?

А. Л.: Таких связей становится все больше и больше, они очень интенсивно развиваются на протяжении последних 5 лет. В основном, это музыка, культура. В Квебеке активно растут национальные движения, они имеют тесные связи с идентитерами — [3]identitaire.

И. Г.: Identitaire — что это значит?

А. Л.: Identitaire — от слова «идентите», что означает «личность», «идентичность». Это люди, которые ушли из Национального Фронта и действуют одновременно на двух фронтах, региональном и европейском. Их идеология радикально отличается от идеологии Национального Фронта. Последний концентрируется на своей стране, а сфера интересов идентитеров — Европа регионов, Европа ста флагов. Они хотят, чтобы большая Европа состояла из небольших концентрированных регионов.

И. Г.: То есть они пытаются найти выход для французского национального движения через сепаратизм?

А. Л.: Мухаммед не может быть твоим соседом в деревне, это ясно и понятно для каждого француза. Точно так же он не будет своим ни в Хорватии, ни в Германии, ни в Италии. Он везде будет чужим. Таким образом, развивая региональное мышление, они полностью исключают из региональной и европейской жизни всех неевропейских иммигрантов. Либерализм во Франции стер с лица земли традиции, в том числе региональные. Идентитеры сейчас пытаются вернуть эти традиции, региональный вкус жизни. Они хотят дать людям какую-то самоидентификацию. И именно региональную, так как вернуть французскую самоидентификацию уже не получится.