В нескольких километрах от «взлётки» Моздока стоит пересылочный лагерь для солдат и офицеров добирающихся в Чечню с оказией — бортом или в колонне. По сути, это гостиница, только полевая. Младший лейтенант Артём (на вид не дашь ему больше 17 лет) хорошо поставленным командирским голосом «застраивает» жадного каптёра и берет нам по своему военному билету два комплекта спальных принадлежностей. Ведет в палатку. Места самые отстойные и холодные — две койки у входа.
Дима: (здесь и далее повествование идёт от двух лиц): Я разворачиваю матрас и выясняется, что мою подушку, судя по её состоянию, неделю замачивали в луже с водой, а просушить забыли. Соседи с интересом смотрят: что я буду делать? Жаловаться в Гаагский суд? Подушка летит под кровать, соседи удовлетворены. В палатке две печки, которые топятся какими-то местными кривыми и суковатыми дровами, длиннющий стол завален выпотрошенными армейскими пайками. На койках — десяток офицеров. На нас не обращают внимания вообще, нас нет для них, и спустя полчаса молчание начинает напрягать. Тишина настолько гнетущая, что хочется вскочить и начать за что-то извиняться. Например, за своих коллег, понагадивших в души воинов вдоволь. За Аню Политковскую из «Новой газеты», которую в этом пересылочном лагере, в сортире, хватали за дряблые ягодицы кровавые руки русского солдата, убийцы чеченских детей и женщин. По этому поводу пару лет назад Политковская разразилась полосным материалом, который вызвал огромный резонанс на Западе и дикий хохот в России. Мы тоже были в этом сортире, на месте преступления российской военщины, — хвататель Политковской, по-видимому, плавал по горло в дерьме: на что только не пойдешь ради такой божественной женщины!
Саня: По опыту предыдущих командировок в Чечню понимаю, что гнетущий «игнор» может продолжаться до бесконечности и выльется в абсолютно провальную поездку с разговорами о «насыщенной боевой подготовке», «наведении конституционного порядка» и «педерастах-журналистах, хающих нашу великую армию». Разворачиваю влажный после дезинфекции матрас, не обращая внимания на мокрую подушку — если все сложится нормально, то будет все равно на чем спать — и достаю из рюкзака «сыворотку правды». В полной тишине ставлю бутылку «Старой Москвы» на стол и отхожу на своё место. Некоторое время «пузырь» остается без внимания. Наконец, старший палатки — здоровенный десантник Олег, перестает копаться в своём рюкзаке и «замечает» бутылку водки.
— О, а что это?
Из угла подсказывают:
— А это журналисты московские привезли.
Олег начинает распоряжаться:
— Так, давайте закусочку какую-то сообразим. Вы чего там в углу сидите, — обращается он к нам, — давайте к столу. Как вас звать? Что там на «большой земле» происходит?
Дима: Саня шепчет мне на ухо «Прописались!» Я беру со стола пайковую баночку с сосисочным фаршем, пытаюсь её вскрыть, потянув за специальный лепесток — не тянется, не открывается! Олег объясняет:
— В Чечне есть только один богатырь-десантник, который эти банки за лепесток открывает. Многие пытались, но либо банка пополам рвется, либо лепесток отваливается. Возьми лучше ножик.
К нам подходит Юра, замполит десантного полка, стоящего почти на границе с Грузией, худой и длинный мужик с загорелым и обветренным лицом, одетый в выгоревший горный комбинезон. Юра приехал за «гуманитаркой» — собрать, украсть, выпросить, стребовать, но обязательно привезти своим ребятам, стоящим в Регите (Ножай-Юртовский район) хоть какой-то новогодний стол. У них в горах почти все срочники, и мальчишки вниманием и сладостями не избалованы.
Юра спрашивает нас:
— Ребята, газет нет свежих?
Своих газет мы не брали, правда, в Москве, в штабе, нам дали целую кучу прессы двух-, трёхмесячной давности… Низкий поклон штабным за такую заботу.
Дима: Я вынимаю из своего рюкзака пачку второго «Обреза» (так впоследствии бойцы нарекли «Рус. Образ»). Вокруг меня собирается человек пять, непьющих, жадных до информации. Что за журнал? Отвечаю: правильный журнал, нормальный. Замполит смотрит на мою алюминиевую немецкую кружку, найденную в обогревательном пункте на волховском болоте (я везде вожу её с собой как талисман).
— Слушай, а ты не из РНЕ?
Говорю, что РНЕ вроде бы уже нет. В глазах ставропольцев читаю, что может быть это в Москве и Питере РНЕ уже нет, и вообще, фюреры приходят и уходят, а люди и убеждения остаются… Ребята расхватывают журнал и укладываются на койки — читать. Картина! До сих пор жалеем, что постеснялись сделать снимок, так что поверьте на слово.
А с теми, кто остался за столом, мы говорим всю ночь: о полковнике Буданове, которого может и стоило наказать, но без публичного позорного судилища. О «боевых», которые не платят, о штабах и раковой опухоли под названием Ханкала. Мы приносим пластиковый конверт с поздравлениями и письмами от московских старшеклассников, которые и собрали половину посылок. Все читают вслух: «Самому молодому и красивому» (Хохот!). «Возвращайтесь с победой, знайте, что про вас помнят в России и не забудут».
Олег аккуратно складывает письма в конверт, и стесняясь, говорит нам: «Вы, это, мужики, берегите эти письма, хорошие они. Раздайте в горах, там, куда поедете. Трогательные письма, не ожидали даже. Думали, что уж в Москве-то, всем точно по фиг, что мы тут ковыряемся».
Утром нас будят замполит Юра и механик-водитель БТР Богдан:
— Пойдёмте умываться, пока вода есть горячая.
Посещаем сортир, где напали на демократическую журналистку Политковскую. Нет ни цветов, ни мемориальной доски, только на стене шариковой ручкой нацарапано: «Завершим реформы так: Сталин, Берия, ГУЛАГ!»
В нашей колонне — более десятка машин — «Уралы» с посылками из дома и почтой, продовольствием, боевые машины с охранением, «зушка» (зенитная установка, она же «оружие возмездия»). Все боковые стекла грузовиков завешаны бронежилетами — обычная мера предосторожности. Ещё одна любопытная деталь — на лобовых стёклах «Уралов», под резиновыми уплотнителями блестят «хакенкройцы». В стандартном армейском рационе есть упаковка с четырьмя таблетками сухого горючего и металлическая пластинка с вырезами. Из нее можно выгнуть спиртовку-подставку под консервную банку, а можно и согнуть солярный знак. В сером от грязи конвое выделяется окрашенный в миротворческий белый цвет «Урал» с едва уловимыми, закрашенными краской буквами KFOR.
Саня:
Вспоминается командировка в Косово. Такие же белые «Уралы» в колонне, светлые «бэтээры», сербы, радостно махающие нам руками в Косовом поле, дебиловатые албанцы, выкрикивающие «УЧК» и кидающие в колонну камни. Сейчас наших десантников там нет, и вряд ли ещё осталась сербская кафана напротив госпиталя, который охраняли наши солдаты. Этот рубеж благополучно про…н нашим генералитетом, как была про…на первая Чечня в Хасавюрте в 96-м, когда Лебедь одним росчерком «Паркера» опозорил нашу армию. Если не сказать, предал.
— Все. Войне конец. Навоевались. Хватит, — сказал он тогда, сидя рядом с бывшим советским артиллеристом Масхадовым. А через пару лет разбился на вертолёте. Кара небесная?
— Прямиком из Югославии? — Интересуемся у офицеров, кивая на белый «Урал».
— Да, в марше на Приштину участвовал, — с гордостью отвечают военные.
— Это хорошая примета?
— Да хрен его знает. Он вообще-то здесь уже пару раз подрывался, — ребята задумываются. — И мы в нем, блин, едем. Да ну вас на хер с вашими приметами, держите вот лучше пару сухпайков, а то неизвестно, когда кормить будут. Последние указания, и колонна, ревя моторами, трогается. Юра берет над нами шефство, и шесть часов до Ханкалы мы едем в бизнес-классе, в десантном отсеке его БТРа.
Дима:
Пот льет ручьями: в верхний люк из моторного отсека проведён грубо сшитый брезентовый «рукав», по которому со страшной силой прёт раскалённый воздух с легкой примесью выхлопных газов. Устройство называется «дракон», местное изобретение. Просто здесь механик-водитель и командир машины ездят обычно стоя на сиденьях. Скорость приличная — километров 60 — 70, без «дракона» околеваешь до невменяемого состояния уже через час. Проезжаем пруды на окраине Грозного. Санька орет мне: «Я в них купался летом. И сейчас бы искупался тоже!»
Саня:
Летом я приезжал сюда, «окрылённый» стрекотом правозащитников о «несчастных смертницах, которых обкололи, зазомбировали и отправили в Тушино и на Тверскую». В мою задачу входило посетить в Курчалое родственников Зулихан Элихаджиевой, подорвавшей себя в Тушине, и в станице Ассиновской — родню Заремы Мужихоевой, едва не отправившей на тот свет десятки людей в кафе на Тверской-Ямской. В Курчалое поговорил с бабушкой и отцом террористки:
— Зулихан была замечательной девочкой, — говорил отец. — Очень красивая и целеустремлённая. Училась хорошо, дружила со всеми, мечтала стать медиком.
Из дальнейшего рассказа (отец смертницы будто читал его по бумажке) выяснилось, что это был не человек, а ангел, вот только за пару месяцев до теракта её похитили, мол, замуж взять хотели. В общем, история из серии «Ай-ай-ай, я сейчас разрыдаюсь». Но глава района почему-то и слыхом не слыхивал о похищении, а классный руководитель шахидки показал нам журнал c огромным количеством пропусков занятий. Видимо, где-то в другом месте занятия были поинтересней. На следующий день, после поездки в Ассиновскую, картина проясняется.
— Зарема была очень хорошим и послушным ребёнком. — Дед второй террористки заводит песню, уже знакомую по вчерашней поездке в Курчалой. — Красивая, целеустремлённая.
Далее по тексту, слово в слово. Ощущение такое, что родственникам шахидок раздали одну инструкцию «Поведение при разговоре с журналистами». Вот только позже один из местных в приватном разговоре сообщил нам, что Мужихоева не по-чеченски вольно интересовалась мужчинами и другого жизненного пути, мол, у неё не было. Рассказ этого молодого парня, явно вкусившего плоды любви террористки, и послужил заголовком: «Гулящая шахидка с Тверской».
Дима:
Башнер, видя, как мы мучаемся от жары, показывает знаками, мол, откройте верхний люк десантной двери. Я пытаюсь его открыть, и… напрочь отрываю от тридцатикилограммовой броневой пластины такую же могучую ручку.
Товарищ комментирует: «П…дец, диверсант сломал бронетранспортер! Теперь нас расстреляют обязательно».
Башнер показывает знаками: мол, кинь ручку в ящик с инструментами, потом приварим на место.
Ханкала встречает нас дымами. С тех пор как прямо на «взлётке» была сбита из ПЗРК «корова», и под обломками погибло 129 человек, вдоль полосы аэродрома катается постановщик дымзавесы. Это «Камаз» с устройством, которое распыляет смесь воды с соляркой. Издалека похоже на торфяной пожар. Охватить взглядом Ханкалинский военный лагерь невозможно, вряд ли, кто представит себе масштабы этого военного поселения. Двадцать стадионов, тридцать, пятьдесят? Последнее ближе к правде, если не считать аэродром с зоной отчуждения по периметру. Нас определяют в десантный лагерь, в тёплый модуль, дают два талона на питание. Странный знак: в штабной столовой мы встречаем десятки «американских» военных. Типажи, как в новостях из Ирака. Натовские стрижки, натовские камуфляжи, очки в дорогих оправах, берцы «гортекс» или «Алтама», фонарики «Маглайт». Хорошо тут, и кормят вкусно. Зато бардак прямо пропорционален холёности ханкалинских деятелей. Улетали мы, как на Марс. От нас очень хотели избавиться, но из-за раздолбайства у них это никак не получалось: первая «вертушка», которая должна была облететь горные гарнизоны, стартовала на двадцать минут раньше, чем об этом узнали в штабе. На второе «чечен-такси» мы опоздали вместе с полковником медицинской службы, хотя старались изо всех сил. Выглядело это так: по бесконечному полю бешено бежали десять солдатиков с картонными коробками (московские посылки), а следом скакали мы с доктором. Но в белом солярном дыму промелькнули какие-то чёрные тени — опоздали. У диспетчерского узла валялась ржаво-красная винтовая группа, оставшаяся от сбитого вертолёта — фэйсики (ФСБ) запретили убирать этот металлолом. Когда плелись обратно, расстроенный доктор сделал нам замечание:
— Вы по тропинке идите, тут мины остались и с первой войны, и со второй. Хотя, — философски заметил доктор, — у нас впереди десять «сапёров» шлёпают. Прорвемся.
У самого лагеря мы увидели знакомый бронетранспортер с магически—математическим номером 314. Коробочка зверски газовала, пристраиваясь в хвост колонне. Из броника по пояс торчал Юра в шапке-маске, автомат лежал поперёк люка. Мы заорали и припустили по грязи. Раз мы уже начали ломать эту грозную машину, как нас могли не взять с собой?
Дима:
Мы рассматривали Чечню из десантного отделения БТРа, через триплексы. Оптика была забрызгана мелкими точками фирменного чеченского «дерьмолина», и казалось, что безрадостный пейзаж конкретно засижен мухами… Санька пихнул меня в бок и заорал: «Как тебе Чечня?»
— Нормально, только чеченов очень много — почти как в Москве!
Колонна удачно вышла с Ханкалы — мы проходили крупные населённые пункты с 13.00 до 15.00 и видели почти всю чеченскую молодую поросль, возвращавшуюся из школ. Младшеклассники махали нам варежками и улыбались. Подростки, примерно с четвёртого по восьмой класс, не интересовались нами вообще. Зато старшие классы отрывались по полной программе. В Чечне с сексом до женитьбы очень сложно, а проверить джигита на мужскую силу необходимо. Что делать? И тогда, по одному старинному и красивому горскому обычаю пятнадцатилетнему юноше приводят белую ослицу или козу — чтобы он мог потренироваться в обращении с женщинами. Поэтому более опытное чеченское поколение «пепси», похабно выгибаясь, демонстрировало нашей колонне приёмы зоофилии. Мы видели и «езду на лыжах» и овладение несчастным животным в коленно-локтевой позе… Менее подкованные подростки, ещё не достигшие по местным меркам половой зрелости, провожали нашу колонну международным жестом «фак».
Мы поинтересовались у майора-сапёра Валентина:
— Чего это они нам показывают?
— А они и сами не знают! Я специально останавливался пару раз. Подходишь поближе, спрашиваешь: что это такое ты нам, ишак, показал? Нет ответа, молчит, паскудник! Говорю ему, а хочешь карамельку, ишак? Даешь ему карамельку из пайка, вдруг у него что-то в голове отложится? Хотя вряд ли…
По словам военных, на этом все общение с местными заканчивается — не о чем говорить. Пару раз наша колонна останавливалась у каких-то придорожных рынков. Ходили по базару по двое-трое, с оружием, патрон в патроннике. Спиртного никто не покупал, ребята брали минералку и сигареты. Когда достали 500-рублёвую купюру, началась лёгкая паника, и меняли её всем торговым рядом, вскладчину. Поодаль шныряли какие-то худые и бородатые черти в кожаных сюртуках, слаксах (вариант — спортштаны) и дебильных шапочках. Близко не подходили, но из поля зрения нас не выпускали. Шныряли и опасливо косились на башню БТРа, у которого перед нашим шопингом специально опустили стволы в горизонтальное положение. Так, на всякий случай, чтобы не баловали.
Облачный край
Саня:
Семь часов езды и мы в горах, в Регите. Отсюда рукой подать до границы с Грузией. Десантный лагерь стоит на склоне горы, а вокруг… Вокруг только белые облака, а мы над ними. Ребята здесь обжились, поставили почти «капитальные» палатки. Все печки-буржуйки не простые, а с теплообменниками — чтобы не топить улицу. Есть и баня, и клуб, и даже церковь, в которой проводят службы, когда прилетает на вертолёте батюшка. Есть и артбатарея, которая начинает грохотать через час после нашего приезда — били по каким-то закрытым целям на обратных скатах горного хребта.
Встречали нас ставропольцы как родных: сразу же накормили с дороги, отвели под ночлег самую теплую палатку, обшитую деревом и, конечно, затопили баню. Перед парилкой нам вручили ценные десантные подарки — тельняшки. Признали за своих. Диме приятнее всего, а я эту тельняшку ношу ещё со срочной, которую служил в ВДВ.
В предбаннике на столе нехитрая армейская закуска. Мы ставим последнюю бутылку «Старой Москвы» и «сиську» очаковского пива на запивку. Баня обшита досочками от снарядных ящиков, а жар такой, что и на гражданке не сыскать. В парилке сапер Валя «опознает» на Диминой руке сербскую брояницу. Офицеры начинают вспоминать Балканы, а Валя показывает здоровенный шрам на ноге — сувенир из Косово. И вообще, не раненых офицеров в этой бане нет… Когда заканчиваются фабричные напитки, в ход идёт спирт. Уже в палатке за столом с очередной ёмкостью (правозащитникам, если к таковым в руки попал этот номер, спешим заметить, что пьют здесь не каждый день. Просто гости здесь бывают нечасто, поэтому и встречают с размахом) комбат по-хозяйски спрашивает нас:
— Чего ещё хотите?
— Из зушки бы… пострелять бы… — отвечаем неуверенно.
— Не вопрос, мужики, утром устроим.
Самопроизвольный отбой случился около четырёх утра, а стрельба, после очередного тоста, была запланирована на семь.
Саня:
Дабы не проморгать «учебные стрельбы» встаю за полчаса до начала. Комбат уже на ногах, строит расчёт зенитной установки.
— Не передумали стрелять-то?
— Не-а. Я думал, вы забудете. Вот и встал пораньше.
— На-ка пивка, — комбат протягивает непонятно откуда взявшуюся «сиську», — а то я чего-то не разберу, чего ты там бубнишь. Буди второго.
Растолкать Диму оказалось задачей не из простых. Сработало лишь волшебное слово «пострелять». Услышав его, тело «диверсанта» подорвалось и вылезло из спальника.
Краткий инструктаж, мастер-класс от 19-летнего бойца, и я сажусь за эту здоровенную железную махину. Задача проста — солдат уже нацелил стволы «куда надо», осталось только стрельнуть. Технология — посложнее. Под ногами две педали. Левая, выжатая до конца, фиксирует стволы, чтобы не дёргались. Не отпуская её, выжимаешь правую, и раздается оглушительная очередь. Из стволов выскакивает пламя, на склоне вдалеке видны разрывы
Красота. Отстрелявшись, получаю замечание — слишком длинная очередь. За долю секунды я выпустил аж 15 зарядов.
Не знаю, о чем думал Дима, садясь за установку… Может быть, о своей машине, за рулем которой он давно не сидел. Но педали он воспринял исключительно как автомобильные. А именно: плавно отпустил сцепление и нажал на газ. Стволы слегка дернулись, и на склоне, как и после моей стрельбы появились разрывы. А потом вдруг заискрились провода линии электропередач, перебитые снайперским выстрелом Димы. А эта ЛЭП питала три близлежащих посёлка. Увидев напряжённое лицо комбата, приготовился получить как минимум прикладом в лицо. Но офицер подошёл и добродушно сказал:
— Ничего, бывает. Мы давно хотели познакомиться с их старейшинами. Сейчас прибегут. А вообще, у нас своя электростанция.
После этого за Димой чётко закрепилась кличка «диверсант».
Диверсант:
— Повоевали? — смеется начальник инженерной разведки (сапёры) Валентин.
— Хотите, вас на наше мероприятие возьмём?
Инженерная разведка спит меньше всех. Первый выход на трассу в пять тридцать утра. Как в фильме «Сталкер» здесь нельзя возвращаться той же дорогой. Путь проверяется сапёрами до места забора воды (в лагере она привозная) и дальше, до асфальтовой трассы, в лесу и в полях ставятся секреты и засады. Одновременно в лесу высаживается бригада солдат-лесорубов. Тепло здесь тоже приходится привозить на себе. Вторая инженерная разведка выходит за час до отправки колонны. Нам выдают бронежилеты и каски. Мы быстро проскакиваем Хиди-хутор. Спрашиваем Валентина, мол, почему в посёлке не проверяли дорогу? Оказывается, с местными есть договорённость: хотя бы один подрыв в селе, и… живые позавидуют мёртвым. Правда, как выяснилось позже, вымерший хутор на самом деле полон народа, и боевики здесь живут, не особо таясь. Как рассказали сапёры, при каждом прохождении колонны или инженерной разведки, в нескольких дворах зажигаются дымные костры из сырых кукурузных плетей.
Один, не до конца прогоревший костёр, дымит прямо на обочине дороги — сигнал. В последнем доме на верёвке сушатся штаны. Валя говорит:
— Они тут уже год сохнут…
В паре километров от хутора нас все-таки заворачивают обратно:
— Езжайте в лагерь ребята, дальше уже опасно, а мы и без вас справимся. Вы наши гости, не дай Бог, что случится.
Хутор не ожидал, что одна из машин вернется так быстро. Ещё десяток минут назад на улицах не было ни одного человека, а тут — десятки людей. Нам не машут руками, но и неприличных знаков тоже не показывают. Мы возвращаемся в лагерь. Здесь нам показывают трофеи сапёров — бомбы-лягушки, фугасы с примитивными, но хитрыми взрывателями. Взрывные устройства здесь подвешивают даже на ветви деревьев. В день, чтобы обеспечить колонну в своей зоне безопасности, сапёры проходят по 50 километров. На склоне, над выездом из лагеря уже сбивается колонна. На ней мы с офицерами вернемся на большую землю. Через сутки по всей Чечне будет объявлен режим «Стоп, колеса!»
Обратная колонна в Ставрополь вышла из Региты в 10 утра. На двадцать километров вперёд, вплоть до асфальтового шоссе, по кустам и пригоркам сидели временные блокпосты. А на самой «шоссейке» маячили сапёры с «гравицапой» (постановщик радиопомех), это последний пост. У борта нашего Урала сидит мрачный тридцатилетний майор с застуженными лёгкими. На коленях у него потёртый автомат, и майор как заведённый плюет через борт, целя в дизель-генератор на сцепке — мы везем его в Ставрополь на ремонт. В Хиди-хуторе он снимает автомат с предохранителя. Уже потом стало ясно, что этот человек страшно нервничал, и не без оснований. Два «Урала» с офицерами-отпускниками, по два автомата на машину. Вариант идеальный: группа из десяти человек покрошила бы нашу компанию в капусту, причём снимая все для отчётности на видео. Судя по крестам на обочинах, такое тут случается постоянно, только рассказывать наши про это не любят. Уже в Кизляре, едва мы выехали из Чечни, Сергей разрядил свой автомат и оказался добродушным парнем. Ещё с нами в кузове были трое срочников, одного везли на гаупвахту за 600 километров. Все остальные — прапора и лейтенанты, едущие в долгожданный отпуск. Напротив сидит Лёха, контрактник из Новороссийска. Работа у него на войне нервная, для здоровья вредная. Он артнаводчик, почти смертник, ползает по горам со снайпером, автоматчиком и рацией, и наводит огонь наших батарей на точечные цели. Лёха красочно рассказывает, как работал в охране крутой Черноморской дискотеки и дал в глаз Максу Покровскому из «Ногу свело!», когда звезда стала бычить на входе. У Лёхи на родине есть любимый «Москвич» чуть ли не с турбонаддувом и любимый акваланг, с которым он ныряет на корабли Черноморской эскадры, затопленные в 1918 году. Узнав, что у нас цифровой фотоаппарат, Лёха вдруг достает из кармана компьютер-наладонник, и мы закачиваем ему все наши чеченские снимки.
Дима:
Где-то далеко за Кизляром мы останавливаемся у заправки. Все вылезают из грузовиков, и вокруг нас образуется мёртвая зона, аборигены чувствуют, что люди немного не в себе, и веселье их может закончиться непредсказуемо. Саня, с помощью пайковых галет и тушёнки дрессирует приблудного щенка кавказской овчарки — хочет оставить в Дагестане обученного пса, типа у него такая гуманитарная миссия… Но вдруг на обочине появляется стадо коров, и щенок забывает про галеты и добрых вояк, которые щекочут ему пузо и чешут за ушами. Он убегает, не оглядываясь, и с лаем кидается на стадо, кусая за ляжки отставших скотов. Эту символичную картину кто-то комментирует:
— На цепь его надо было сажать, сразу же на цепь!
А мы с Лёхой идём в магазин, где юный лейтенант приходит в какое-то весёлое безумие при виде новогодних петард. Он покупает несколько пачек, а потом задумчиво бросает их под колеса проезжающих машин. Петарды грохают, машины уворачиваются, как могут. Все хохочут, особенно если за секунду до этого из машины нам показывали «фак». Спрашиваем:
— Лёха, ты чего, не навоевался?
— Не, вот такие мы все здесь отморозки…
Через час садится солнце — и мы переходим с пива на вино. Потом прапорщик, сидящий рядом, говорит: «Все, включаю «машину времени». Он выпивает бутылку водки и валится на рюкзаки. Как выяснилось чуть позже, поступок был наимудрейший. К восьмому часу езды, ровно на полпути, мы все впадаем в какое-то забытье. На стоянках пьем только чай, который не греет. Водка не греет тем более. Водители понимают, что у них за спинами полсотни околевающих людей и гонят так, что с правого борта лопается лист в рессоре. Теперь вся правая лавка падает на кочках лицами вперёд, на пол, покрытый чеченским дерьмолином.
Сцепившись с лейтенантом Серёгой, мы пьем вино, слушаем плейер один на двоих, а потом говорим, говорим, пока не проваливаемся в забытье.
— Край настал, когда жена родила. Год одни макароны жрали, у тёщи уже совесть не позволяла кормиться. Потом вторая чеченская. «Боевые» платили первый месяц, как объявили. Мы стоим в Регите на отшибе, держим другой край долины и перевал. У нас каждый день стрельба, потери есть. Но закрывают в месяц день-два, а в Ханкале есть чудо-богатыри, которые 32 дня в месяц воюют. Матросовы, Ильи Муромцы б…я!
На этом мы вырубаемся. Около трех ночи нас, помороженных, разгружают из машин на КПП ставропольского полка. Нет сил даже попрощаться по-человечески. К замполиту Юре идти ночевать не хочется, хотя он настойчиво звал. Человек полтора месяца дома не был, жена, дитёнок. Лёха-артиллерист зовет ночевать в полк, а Серёга к себе — обещает разместить нас на кухне и в коридоре, зато до дома всего сто метров. Юра замечает все эти телодвижения:
— Так, куда это вы собрались? Нет, едем ко мне, без обсуждений. Жена наготовила, ждет.
Как и положено русскому офицеру, Юра вызывает такси, по дороге заезжаем за цветами. А утром нас будит совсем другой человек. В элегантном кожаном плаще, дорогих туфлях. Мягко говоря, мы потрясены. На вылизанном «жигулёнке» Юра отвозит нас в аэропорт, ставя точку в своей шефской миссии.
У трапа на пронизывающем ветру бьется чёрная толпа. Публика «деловая», все остальные здесь ездят на поездах. Ветер продувает шапку насквозь, и лысая голова покрывается пупырышками. От аэровокзала к нам бегут две женщины с грудными детьми на руках. Кажется, это итальянки: чёрные как смоль волосы, хищные черты лица и беленькие дети, мальчишки, вцепились крепко в новых матерей. Их усыновили на экспорт… Толпа и не думает расступаться, и тогда одна итальянка бросается к нам, одетым в камуфляж, с криком: «Офисер! Хэлп! Хэлп!». Все это горько и противно, но это же наши, русские мальчишки, и мы прошибаем в тупой толпе коридор.
В этом тексте за кадром осталось несколько ярких деталей, которые мы вынужденно опустили. Мы не стали писать, как сбежали от высокопоставленной делегации арбатского военного округа. Не стали писать, как некие дяди в больших чинах мастерски «развели» нас на разгрузки и GPSы (глобальная система спутникового позиционирования, прибор размером с ладонь, показывающий твоё местоположение с точностью до 10 метров). То есть нам, конечно, пообещали передать все это добро в войска, в конкретный гарнизон, но ценнейшие для разведчиков подарки сами по себе замылились и сгинули по дороге. Ребят в горах аж затрясло,
когда мы рассказали им эту историю. Тем более что разгрузки и GPS им передали ветераны первой чеченской, работающие в одной крупнейшей московской автомобильной фирме. Почему про это не пишем? А очень просто. Когда под новый, 2005 год, честные и чистые люди опять соберут нашим парням целый грузовик с перчатками, сигаретами, батарейками, бритвами и шоколадом, никто нас больше в Чечню не пустит. «Гуманитарку», конечно, примут с благодарностью, но уедет ли она дальше сытой Ханкалы — большой вопрос…
Казачьи атаманы просят вывезти последних русских из Чечни
В станице Ищерской Наурского района Чеченской республики состоялись похороны местного атамана Николая Ложкина. Проводить его в последний путь прибыли более сотни терских казаков. На траурном мероприятии станичники вновь подняли вопрос о переселении оставшихся в этой республике немногочисленных русских семей в соседние регионы России.
Атаман Ложкин, отец четверых детей, был похищен бандитами из своего дома в Ищерской в ночь на 20 декабря 2002 года. «По рассказам родственников, в усадьбу Ложкиных ворвались четверо вооружённых в масках и увели хозяина, — сообщил „Известиям“ начальник штаба Минераловодского отдела Терского казачьего войска Владимир Чаплинский. — А в конце минувшей недели убийцы выбросили мёртвое тело атамана неподалеку от его дома».
Расправа боевиков над авторитетным станичником, который был заместителем главы местной администрации, вызвала бурю возмущения среди русского населения республики. Станичники накануне Нового года провели в Ищерской шумный митинг, на который съехались казаки из Ставрополья. Люди потребовали от российских властей организованно переселить остатки славянского населения из криминальной республики в другие регионы страны. В Наурском и Шелковском районах Чеченской республики осталось немногим более 17 тысяч русских.
Известия.ру
14 января 2003 г.
Ссылки:
[1] http://rus-obraz.net/magazine/4
[2] http://rus-obraz.net/magazine/sections/islam